СВЯТОСТЬ НЕ ЛЮБИТ СУЕТЫ

329 Просмотров




Подписывайся на наш канал Телеграмм
Зеркало на Там Там

Оранжевое, похожее на апельсин солнце висело над крышами Пшисхи. Медленно подступали сумерки, тягучие, как субботняя послеобеденная молитва. В приемной ребе Бунема пахло грозой и фиалками.

Четверо хасидов готовились к встрече с Ребе. Напряжение проступало на их лицах крупными каплями пота. В сотый раз они повторяли про себя слова, которые скажут, оказавшись в кабинете Ребе, ведь от каждого слова зависит так много. И хоть Ребе видит своих хасидов насквозь и может каждому рассказать, что случилось с ним вчера и что ожидает его завтра, но слова должны быть произнесены правильные, ведь слово — это дело. Слово и есть дело.

Ребе — святой человек, праведник. Его душа прочно связана с Небом, а устами говорит само Провидение. Написано в старых книгах: цадик приказывает, Всевышний выполняет. Ведь власть дал Он праведникам: вершить дела земные по закону Небесному.

И если скажет Ребе хасиду, что через год родится у него сын — значит, родится ровно через год. А если скажет, что разорится в ближайшем будущем — значит, разорится или, сумев отыскать в своих мыслях, словах и поступках черное пятно греха, смоет его крутым кипятком раскаяния.

Нужно точно уяснить намеки Ребе, уловить, что он имеет в виду. Понимающий — поймет, гласит хасидская мудрость. А тому, кто не понял и упустил свой шанс, остается лишь кусать локти.

Поэтому и притихли хасиды, словно перед грозой, перебирая, перетряхивая свои мысли. Один из них, высокий и худой, Сендер, закройщик из Пшисхи, особенно явно выказывал признаки беспокойства. Он то и дело сжимал и разжимал ладони, без конца поправлял шляпу, закладывал за уши и снова распускал пейсы. Несколько раз Сендер поднимался со своего места, подходил к окну и внимательно вглядывался, будто надеясь кого-то рассмотреть в синеющем воздухе. Постояв у окна минуту другую, он снова усаживался на лавку.

— Да успокойся ты наконец, — строго заметил секретарь. — Мельтешишь, точно ханукальный дрейдл [Волчок, которым дети играют во время праздника Ханука].

Сендер тяжело вздохнул и хотел было что-то сказать секретарю, но тут отворилась дверь кабинета и оттуда выскочил хасид в низко надвинутой на глаза шапке. Лицо его пылало, а уши багровели так, словно их сию минуту сняли с вертела. Стараясь не глядеть на присутствующих, хасид пронесся через приемную и пулей вылетел наружу.

— Н-да, — многозначительно заметил секретарь. — Тяжелый, видать, денек выдался у реб Велвла.

Он помолчал несколько секунд и добавил:

— Твоя очередь, Сендер.

— У-ф-ф, — тяжело выдохнул воздух Сендер. — Уф-ф-ф!

Он поднялся на ноги, судорожными движениями поправил одежду и, словно ныряя, устремился в кабинет. Секретарь плотно притворил за ним дверь.

— Сядь, — сказал Ребе, указывая на стул возле своего кресла. — Выпей воды.

Он налил полный стакан и протянул Сендеру. Тот обрадовано улыбнулся. Впервые в жизни Ребе сам налил ему стакан воды. Хороший знак!

Сендер уселся на стул, произнес благословение и медленно, смакуя каждую каплю, опустошил стакан. Волнение ушло, слова Ребе будто вытащили занозу из его сердца. Все беды остались позади. Он добрался, наконец, до спокойного берега и сейчас начнется разговор о главном. Разговор, которого он так боится и так жаждет. В воздухе отчетливо пахло фиалками.

— Ребе, — начал Сендер, — Ребе, что-то случилось с моей верой. Она утекает, словно вода из рассохшейся бочки. Почему так, Ребе?

Ребе молчал. Сендер понял, что должен продолжить рассказ.

— Жена уже третий месяц хворает. Кашляет, кашляет, словно хочет язык выплюнуть. Доктор посмотрел, говорит: не чахотка. Порошки прописал, только толку от них никакого. Жена просит — молись за меня, Сендер. Будто я и так не молюсь, и без ее просьбы. Месяц назад я решил усилить молитву. Стал учить Талмуд час до и час после работы, а заказы выполнять по ночам, чтоб клиентов не подвести. Ведь сказано, если ты делаешь шаг навстречу Всевышнему, Он приближается к тебе на три.

— И что? — спросил Ребе.

— Да в том-то и дело, что ничего! Просто ничего, совсем и нисколечко! Если б Он принял молитву, или если б рассердился, или хоть как-нибудь обратил на меня внимание! Но Он молчит, словно не слышит, или не хочет слышать, или… — Сендер прикусил язык и испугано замолк.

— Словно там никого нет? — продолжил фразу Ребе.

Сендер кивнул головой.

— А ты бы хотел получить ответ?

— Как не хотеть?! Когда я понял, что Он молчит, то несколько дней во время молитвы не мог сдержать слез. Они вдруг начинали катиться градом, стоило открыть молитвенник. Но все напрасно, жена не выздоровела, а Он не ответил.

— Не бывает слез, пролитых напрасно, — Ребе ласково взглянул на Сендера. — Но почему ты ждешь прямого ответа? Так Он разговаривал только с пророками. Нам Он отвечает знаками, подсказками.

— Но и подсказки тоже нет! — воскликнул Сендер. — Нет ничего, совершенно ничего, это меня и пугает.

— Ты нетерпелив, — хмыкнул Ребе. — А святость не любит суеты. Ты знаешь, за всю мою длинную жизнь я получил немедленный ответ Небес всего два раза.

— Только два раза? — Сендер от удивления разинул рот. Ему казалось, будто Ребе беседует с ангелами также запросто, как он, Сендер, разговаривает с соседом.

— Да, всего два раза. Во всех остальных случаях ответа приходилось ожидать довольно долго. Если хочешь, я расскажу тебе о них.

— Конечно, конечно, хочу! — воскликнул обрадованный Сендер. Ребе никогда не рассказывал ему историй из своей жизни, а его новый, доверительный тон кружил голову.

— В юности я учился у ребе Берке из Варшавы. Это был скрытый праведник, возможно, один из тех тридцати шести, на которых держится мир. У него не было хасидов, — ребе Бунем грустно улыбнулся, — он не читал проповедей и не выпускал книг с комментариями, но ежедневно проделывал огромную духовную работу.

Мое ученичество заключалось не в изучении Талмуда и святых книг — к тому времени я уже успел довольно хорошо с ними познакомиться — а в исполнении заданий Учителя. Каждый раз он ставил меня в новую ситуацию, выпутываясь из которой, я познавал в себе самом и в окружающем мире новую грань. Есть вещи, которые невозможно объяснить словами, их нужно пережить.

Я был торопливым молодым человеком, вроде тебя, Сендер, — Ребе снова улыбнулся и пригладил седую бороду, — и мне казалось, будто по лестнице можно взбежать, перепрыгивая через ступени. Только потом я понял, что ступенек, которые ты пропустил, будет недоставать в твоем духовном развитии и что на каком-то этапе придется спускаться вниз, останавливаться и снова проходить их, чтобы восполнить пропущенный душевный опыт.

Однажды реб Берке поручил мне сопровождать большую партию плотов. В ту пору он торговал лесом. Огромные бревна сплавляли по Висле в Данциг, на ярмарку. Там совершались оптовые сделки, и оттуда бревна развозили по лесопильням.

Стоимость партии плотов была очень высокой и, кроме того, я не понимал, для чего Учитель послал меня выполнять столь далекое от духовности задание. Подвох мог скрываться где угодно, поэтому я глаз не смыкал, опасаясь потерять хотя бы одно бревно или пропустить надвигающуюся опасность.

Но все шло как нельзя лучше. Плоты в целости и сохранности прибыли в Данциг, их разобрали на бревна, уложили на складе и заперли на огромный замок. Я получил ключ, рассчитался с плотовщиками и отправился на ярмарку. Оставалось только продать бревна — операция самая что ни на есть простая, ведь лес тогда был в цене, а ребе Берке дал мне адреса нескольких оптовых закупщиков.

И вот тут выяснилось, что за несколько дней до меня в Данциг поступили несколько огромных партий леса, а в ближайшую неделю ожидалось прибытие еще нескольких. Цена на бревна упала почти до земли. Встревоженные торговцы лесом метались от одного оптовика к другому в ожидании новостей, но новостей не было.

Прошла неделя. Цена не только не поднялась, а упала еще ниже, став просто смехотворной. Большинство торговцев отдали за бесценок свой товар и покинули ярмарку, но я не мог разорить ребе Берке и оставался в Данциге.

На исходе субботы, вернувшись из синагоги, я сидел в зале своей гостиницы. Судя по слухам, бродившим по ярмарке, в воскресенье должна была прибыть большая партия леса. Если это произойдет, цена на бревна останется неизменной до конца сезона и мое пребывание в Данциге станет бессмысленным. Но как я покажусь на глаза Учителю, как скажу ему, что он превратился в нищего? И тут из моего сердца вырвалась молитва. Я прикрыл глаза и зашептал:

— Владыка мира, всемогущий и милосердный! Благослови по моей просьбе ребе Берке подобно тому, как ты благословил египтянина Потифара благодаря присутствию Йосефа. Пусть я бесконечно далек от духовного уровня Йосефа, но ведь и ребе Берке несравним с египтянином.

Не успел я закончить молитву, как отворилась дверь и слуга ввел в зал только что прибывшего купца.

— Ужасная новость! — сообщил он, усаживаясь за стол. — Страшный пожар на лесоповале!

Все присутствующие в зале сгрудились возле купца.

— Вот уже третий день горят леса в центральной части Польши. Один пожар переходит в другой. Огромные убытки: бревна, приготовленные к сплаву, сгорели полностью. Ни одна партия плотов больше не придет в Данциг до самой весны!

Наутро цена бревен взлетела до небес. Я продал товар с огромной прибылью и вернулся к Учителю.

Спустя несколько лет, уже расставшись с ребе Берке, я проезжал через Меджибож и остановился там на субботу. Вечером после молитвы все отправились на «тиш» [Тиш — («стол» [идиш]) — торжественная трапеза хасидского Ребе в присутствии хасидов] в дом к ребе Меджибожа, Аврому-Шие-Гешлу. Я тоже пошел вместе со всеми и уселся на самом краю стола.

Когда на стол подали жаркое, Ребе отодвинул свою тарелку в сторону:

— Не люблю баранину, — негромко произнес он.

— Но ведь наши святые праотцы были пастуха ми, — не сдержавшись, прошептал я, — и пасли баранов!

В то время я еще не избавился от несдержанности. Ребе Берке сказал как-то: легче выучить наизусть все книги Святого Писания, чем исправить одну черту характера.

— Кто тут упоминает святых праотцев? — прогремел над столом голос Ребе. Взгляд его глаз, казалось, прожигал насквозь. Горячая волна стыда накрыла меня с головой.

— О Владыка мира! — тут же взмолился я. — Сделай так, чтобы Ребе забыл мое глупое высказывание.

Ребе продолжал рассматривать меня еще долю секунды, а потом отвел глаза и наклонился к секретарю. Я с ужасом ожидал, что тот подойдет ко мне и начнет разбираться, кто я такой и как осмелился дерзить Ребе в его доме, но секретарь подошел к другому хасиду, а потом все запели субботнюю песню. Всевышний принял мою молитву, и Ребе забыл обо мне.

— Наберись терпения, Сендер, — закончил ребе Бунем свой рассказ. — И прислушивайся. Всевышний ответит тебе, но услышать Его ответ сможет лишь тот, чьи глаза широко раскрыты.

Сендер вышел от Ребе успокоенным. Надежда вновь затеплилась в его сердце. Одного только он не мог понять: почему для того, чтобы услышать, нужно держать широко раскрытыми глаза.

Спустя несколько дней, проходя через рынок, он непроизвольно выделил из шума толпы негромкий голос старушки-крестьянки, сидевшей прямо на земле перед круглой корзиной из ивовых прутьев…

— Трава-мурава, — напевала старуха, — откашля спасает, нутро прочищает. У кого болит тело, тому она в дело. За пятак исцеленье, от болезни спасенье.

— Это что у тебя, бабушка? — спросил Сендер, подойдя к старухе. Та подняла лицо на звук его голоса. Ее глаза, покрытые бельмами, оставались неподвижными.

— Трава-мурава, — завела вместо ответа бабка, — от кашля спасает, нутро прочищает.

— Ты, видать, нездешняя? — спросил Сендер. — Я тебя в первый раз вижу.

— Нездешняя, нездешняя, — подтвердила бабка. — Возьми травы на пятак, сущий пустяк, кто в доме болен, будет доволен. Завари, как чай, пей — не скучай. Три дня попил, о болезни забыл.

Сендер купил пучок травы, принес жене, та заварила ее и начала пить настой. Через день пропала мокрота, через два утих кашель, а к концу третьего болезнь ушла, словно и не было ее никогда. Несколько лет подряд Сендер разыскивал бабку, каждый день обходя рынок, но так и не нашел.

Из книги Якова Шехтера

«Голос в тишине (рассказы о чудесном)»

VN:F [1.9.22_1171]
VN:F [1.9.22_1171]


Поддержите нас, кликнув на партнерскую ссылку рекламы от Гугль ниже...