СВЯТОСТЬ НЕ ЛЮБИТ СУЕТЫ

134 Просмотров




Оранжевое, похожее на апельсин солнце висело над крышами Пшисхи. Медленно подступали сумерки, тягучие, как субботняя послеобеденная молитва. В приемной ребе Бунема пахло грозой и фиалками.

Четверо хасидов готовились к встрече с Ребе. Напряжение проступало на их лицах крупными каплями пота. В сотый раз они повторяли про себя слова, которые скажут, оказавшись в кабинете Ребе, ведь от каждого слова зависит так много. И хоть Ребе видит своих хасидов насквозь и может каждому рассказать, что случилось с ним вчера и что ожидает его завтра, но слова должны быть произнесены правильные, ведь слово — это дело. Слово и есть дело.

Ребе — святой человек, праведник. Его душа прочно связана с Небом, а устами говорит само Провидение. Написано в старых книгах: цадик приказывает, Всевышний выполняет. Ведь власть дал Он праведникам: вершить дела земные по закону Небесному.

И если скажет Ребе хасиду, что через год родится у него сын — значит, родится ровно через год. А если скажет, что разорится в ближайшем будущем — значит, разорится или, сумев отыскать в своих мыслях, словах и поступках черное пятно греха, смоет его крутым кипятком раскаяния.

Нужно точно уяснить намеки Ребе, уловить, что он имеет в виду. Понимающий — поймет, гласит хасидская мудрость. А тому, кто не понял и упустил свой шанс, остается лишь кусать локти.

Поэтому и притихли хасиды, словно перед грозой, перебирая, перетряхивая свои мысли. Один из них, высокий и худой, Сендер, закройщик из Пшисхи, особенно явно выказывал признаки беспокойства. Он то и дело сжимал и разжимал ладони, без конца поправлял шляпу, закладывал за уши и снова распускал пейсы. Несколько раз Сендер поднимался со своего места, подходил к окну и внимательно вглядывался, будто надеясь кого-то рассмотреть в синеющем воздухе. Постояв у окна минуту другую, он снова усаживался на лавку.

— Да успокойся ты наконец, — строго заметил секретарь. — Мельтешишь, точно ханукальный дрейдл [Волчок, которым дети играют во время праздника Ханука].

Сендер тяжело вздохнул и хотел было что-то сказать секретарю, но тут отворилась дверь кабинета и оттуда выскочил хасид в низко надвинутой на глаза шапке. Лицо его пылало, а уши багровели так, словно их сию минуту сняли с вертела. Стараясь не глядеть на присутствующих, хасид пронесся через приемную и пулей вылетел наружу.

— Н-да, — многозначительно заметил секретарь. — Тяжелый, видать, денек выдался у реб Велвла.

Он помолчал несколько секунд и добавил:

— Твоя очередь, Сендер.

— У-ф-ф, — тяжело выдохнул воздух Сендер. — Уф-ф-ф!

Он поднялся на ноги, судорожными движениями поправил одежду и, словно ныряя, устремился в кабинет. Секретарь плотно притворил за ним дверь.

— Сядь, — сказал Ребе, указывая на стул возле своего кресла. — Выпей воды.

Он налил полный стакан и протянул Сендеру. Тот обрадовано улыбнулся. Впервые в жизни Ребе сам налил ему стакан воды. Хороший знак!

Сендер уселся на стул, произнес благословение и медленно, смакуя каждую каплю, опустошил стакан. Волнение ушло, слова Ребе будто вытащили занозу из его сердца. Все беды остались позади. Он добрался, наконец, до спокойного берега и сейчас начнется разговор о главном. Разговор, которого он так боится и так жаждет. В воздухе отчетливо пахло фиалками.

— Ребе, — начал Сендер, — Ребе, что-то случилось с моей верой. Она утекает, словно вода из рассохшейся бочки. Почему так, Ребе?

Ребе молчал. Сендер понял, что должен продолжить рассказ.

— Жена уже третий месяц хворает. Кашляет, кашляет, словно хочет язык выплюнуть. Доктор посмотрел, говорит: не чахотка. Порошки прописал, только толку от них никакого. Жена просит — молись за меня, Сендер. Будто я и так не молюсь, и без ее просьбы. Месяц назад я решил усилить молитву. Стал учить Талмуд час до и час после работы, а заказы выполнять по ночам, чтоб клиентов не подвести. Ведь сказано, если ты делаешь шаг навстречу Всевышнему, Он приближается к тебе на три.

— И что? — спросил Ребе.

— Да в том-то и дело, что ничего! Просто ничего, совсем и нисколечко! Если б Он принял молитву, или если б рассердился, или хоть как-нибудь обратил на меня внимание! Но Он молчит, словно не слышит, или не хочет слышать, или… — Сендер прикусил язык и испугано замолк.

— Словно там никого нет? — продолжил фразу Ребе.

Сендер кивнул головой.

— А ты бы хотел получить ответ?

— Как не хотеть?! Когда я понял, что Он молчит, то несколько дней во время молитвы не мог сдержать слез. Они вдруг начинали катиться градом, стоило открыть молитвенник. Но все напрасно, жена не выздоровела, а Он не ответил.

— Не бывает слез, пролитых напрасно, — Ребе ласково взглянул на Сендера. — Но почему ты ждешь прямого ответа? Так Он разговаривал только с пророками. Нам Он отвечает знаками, подсказками.

— Но и подсказки тоже нет! — воскликнул Сендер. — Нет ничего, совершенно ничего, это меня и пугает.

— Ты нетерпелив, — хмыкнул Ребе. — А святость не любит суеты. Ты знаешь, за всю мою длинную жизнь я получил немедленный ответ Небес всего два раза.

— Только два раза? — Сендер от удивления разинул рот. Ему казалось, будто Ребе беседует с ангелами также запросто, как он, Сендер, разговаривает с соседом.

— Да, всего два раза. Во всех остальных случаях ответа приходилось ожидать довольно долго. Если хочешь, я расскажу тебе о них.

— Конечно, конечно, хочу! — воскликнул обрадованный Сендер. Ребе никогда не рассказывал ему историй из своей жизни, а его новый, доверительный тон кружил голову.

— В юности я учился у ребе Берке из Варшавы. Это был скрытый праведник, возможно, один из тех тридцати шести, на которых держится мир. У него не было хасидов, — ребе Бунем грустно улыбнулся, — он не читал проповедей и не выпускал книг с комментариями, но ежедневно проделывал огромную духовную работу.

Мое ученичество заключалось не в изучении Талмуда и святых книг — к тому времени я уже успел довольно хорошо с ними познакомиться — а в исполнении заданий Учителя. Каждый раз он ставил меня в новую ситуацию, выпутываясь из которой, я познавал в себе самом и в окружающем мире новую грань. Есть вещи, которые невозможно объяснить словами, их нужно пережить.

Я был торопливым молодым человеком, вроде тебя, Сендер, — Ребе снова улыбнулся и пригладил седую бороду, — и мне казалось, будто по лестнице можно взбежать, перепрыгивая через ступени. Только потом я понял, что ступенек, которые ты пропустил, будет недоставать в твоем духовном развитии и что на каком-то этапе придется спускаться вниз, останавливаться и снова проходить их, чтобы восполнить пропущенный душевный опыт.

Однажды реб Берке поручил мне сопровождать большую партию плотов. В ту пору он торговал лесом. Огромные бревна сплавляли по Висле в Данциг, на ярмарку. Там совершались оптовые сделки, и оттуда бревна развозили по лесопильням.

Стоимость партии плотов была очень высокой и, кроме того, я не понимал, для чего Учитель послал меня выполнять столь далекое от духовности задание. Подвох мог скрываться где угодно, поэтому я глаз не смыкал, опасаясь потерять хотя бы одно бревно или пропустить надвигающуюся опасность.

Но все шло как нельзя лучше. Плоты в целости и сохранности прибыли в Данциг, их разобрали на бревна, уложили на складе и заперли на огромный замок. Я получил ключ, рассчитался с плотовщиками и отправился на ярмарку. Оставалось только продать бревна — операция самая что ни на есть простая, ведь лес тогда был в цене, а ребе Берке дал мне адреса нескольких оптовых закупщиков.

И вот тут выяснилось, что за несколько дней до меня в Данциг поступили несколько огромных партий леса, а в ближайшую неделю ожидалось прибытие еще нескольких. Цена на бревна упала почти до земли. Встревоженные торговцы лесом метались от одного оптовика к другому в ожидании новостей, но новостей не было.

Прошла неделя. Цена не только не поднялась, а упала еще ниже, став просто смехотворной. Большинство торговцев отдали за бесценок свой товар и покинули ярмарку, но я не мог разорить ребе Берке и оставался в Данциге.

На исходе субботы, вернувшись из синагоги, я сидел в зале своей гостиницы. Судя по слухам, бродившим по ярмарке, в воскресенье должна была прибыть большая партия леса. Если это произойдет, цена на бревна останется неизменной до конца сезона и мое пребывание в Данциге станет бессмысленным. Но как я покажусь на глаза Учителю, как скажу ему, что он превратился в нищего? И тут из моего сердца вырвалась молитва. Я прикрыл глаза и зашептал:

— Владыка мира, всемогущий и милосердный! Благослови по моей просьбе ребе Берке подобно тому, как ты благословил египтянина Потифара благодаря присутствию Йосефа. Пусть я бесконечно далек от духовного уровня Йосефа, но ведь и ребе Берке несравним с египтянином.

Не успел я закончить молитву, как отворилась дверь и слуга ввел в зал только что прибывшего купца.

— Ужасная новость! — сообщил он, усаживаясь за стол. — Страшный пожар на лесоповале!

Все присутствующие в зале сгрудились возле купца.

— Вот уже третий день горят леса в центральной части Польши. Один пожар переходит в другой. Огромные убытки: бревна, приготовленные к сплаву, сгорели полностью. Ни одна партия плотов больше не придет в Данциг до самой весны!

Наутро цена бревен взлетела до небес. Я продал товар с огромной прибылью и вернулся к Учителю.

Спустя несколько лет, уже расставшись с ребе Берке, я проезжал через Меджибож и остановился там на субботу. Вечером после молитвы все отправились на «тиш» [Тиш — («стол» [идиш]) — торжественная трапеза хасидского Ребе в присутствии хасидов] в дом к ребе Меджибожа, Аврому-Шие-Гешлу. Я тоже пошел вместе со всеми и уселся на самом краю стола.

Когда на стол подали жаркое, Ребе отодвинул свою тарелку в сторону:

— Не люблю баранину, — негромко произнес он.

— Но ведь наши святые праотцы были пастуха ми, — не сдержавшись, прошептал я, — и пасли баранов!

В то время я еще не избавился от несдержанности. Ребе Берке сказал как-то: легче выучить наизусть все книги Святого Писания, чем исправить одну черту характера.

— Кто тут упоминает святых праотцев? — прогремел над столом голос Ребе. Взгляд его глаз, казалось, прожигал насквозь. Горячая волна стыда накрыла меня с головой.

— О Владыка мира! — тут же взмолился я. — Сделай так, чтобы Ребе забыл мое глупое высказывание.

Ребе продолжал рассматривать меня еще долю секунды, а потом отвел глаза и наклонился к секретарю. Я с ужасом ожидал, что тот подойдет ко мне и начнет разбираться, кто я такой и как осмелился дерзить Ребе в его доме, но секретарь подошел к другому хасиду, а потом все запели субботнюю песню. Всевышний принял мою молитву, и Ребе забыл обо мне.

— Наберись терпения, Сендер, — закончил ребе Бунем свой рассказ. — И прислушивайся. Всевышний ответит тебе, но услышать Его ответ сможет лишь тот, чьи глаза широко раскрыты.

Сендер вышел от Ребе успокоенным. Надежда вновь затеплилась в его сердце. Одного только он не мог понять: почему для того, чтобы услышать, нужно держать широко раскрытыми глаза.

Спустя несколько дней, проходя через рынок, он непроизвольно выделил из шума толпы негромкий голос старушки-крестьянки, сидевшей прямо на земле перед круглой корзиной из ивовых прутьев…

— Трава-мурава, — напевала старуха, — откашля спасает, нутро прочищает. У кого болит тело, тому она в дело. За пятак исцеленье, от болезни спасенье.

— Это что у тебя, бабушка? — спросил Сендер, подойдя к старухе. Та подняла лицо на звук его голоса. Ее глаза, покрытые бельмами, оставались неподвижными.

— Трава-мурава, — завела вместо ответа бабка, — от кашля спасает, нутро прочищает.

— Ты, видать, нездешняя? — спросил Сендер. — Я тебя в первый раз вижу.

— Нездешняя, нездешняя, — подтвердила бабка. — Возьми травы на пятак, сущий пустяк, кто в доме болен, будет доволен. Завари, как чай, пей — не скучай. Три дня попил, о болезни забыл.

Сендер купил пучок травы, принес жене, та заварила ее и начала пить настой. Через день пропала мокрота, через два утих кашель, а к концу третьего болезнь ушла, словно и не было ее никогда. Несколько лет подряд Сендер разыскивал бабку, каждый день обходя рынок, но так и не нашел.

Из книги Якова Шехтера

«Голос в тишине (рассказы о чудесном)»

VN:F [1.9.22_1171]
VN:F [1.9.22_1171]

Если вам понравилась эта статья, Пожалуйста, оцените её Кликни иконку в соц.сетях
А так же поддержите нас, кликнув на партнерскую ссылку рекламы от Гугль